Что я хочу?

Дневник отца. Продолжение.24.12.50. Последнее воскресенье.

«… Как нельзя заставить себя летать, так нельзя заставить себя любить» ( 0. Это – правда. Но правда и следующее: нельзя заставить себя не любить, как нельзя заставить себя не дышать.

Клин – клином вышибают. Любят люди не логикой, а сердцем, не расчетом – а чувствами. В любви – словами не поможешь. «Можно много удивляться уму человека, но от этого человек не делается счастливым. Немножко любви сделает человека больше счастливым, чем много удивления» (по Белинскому).
Только любовь выжжет из сердца любовь (новая – старую).
Неужели человек любит только до того момента, пока не появилась другая - более красивая, более молодая, более привлекательная, более умная и т.д.??
Любовь нелогична. Часто человек любит другого со всем тем, что в нем есть, любит его даже недостатки.

В любви – самое главное не обманывать, не убеждать себя в выдуманных чувствах, симпатиях и антипатиях. Надо просто любить потому что любовь есть, потому что – любится.

« Люби покуда любится,
Терпи, покуда терпится
Прощай, пока прощается…»

Некрасов.

Что такое счастье? В чем ужас всякого заключения? Вовсе не в страданиях, не в тяжести работы, строгости режима и т.д. А в бессмысленности страданий. Если бы сказали любому: «Слушай. Мы мать твою посадим на 5 лет, она будет мучиться, но ты можешь ее 5 лет взять на себя и тогда твоя мать будет свободна». При этих условиях, вероятно, не нашлось бы ни одного человека, который с радостью не взял бы на себя страдания матери и всякий из них считал бы себя счастливым. Его страдания имели бы смысл. Они давали бы избавление от страданий для его матери.

Счастье вовсе не в единстве с любимой. Можно во имя счастья любимой отказаться от любимой и быть счастливым.

Если бы мне дали возможность отсидеть в любом лагере 4 ? года вместо Галины – я считал бы это большой жизненной удачей и был бы счастлив.

Если бы надо было отсидеть 10 лет – я взялся бы отсидеть 10 лет, при этом я, любя, благословил бы Галину на любовь с любым человеком и сам был бы счастлив сознанием, что моя любовь делает любимую счастливой.

Это абстрактно, но совершенно честно. Я говорю совершенно искренне.

Галина мне говорит: «С.В., меня не дожидайтесь, женитесь, чтобы вам было хорошо».

Что это говорит? Что она меня любит. Что она, любя меня, просит меня из-за моего счастья и ради моего счастья отказаться от нее и жениться на другой.
Но вправе ли я принять эту просьбу?
Не вправе.
Потому что любовь не проходит от тех или иных более или менее рациональных и целесообразных логических выкладок.

Женившись (под влиянием даже чувства), я все же буду несчастливым, потому что в один прекрасный день или в одну ужасную непогожую ночь я проснусь протрезвевшим от новой любви , меня замучит такое глубокое старое чувство и… я вынесу приговор сам над собой, как над негодящим человеком. Я перестану уважать себя , а следовательно – я перестану жить.

Во вторых – если можно отказаться от любви во имя счастья любимой, то никак нельзя отказать мечтать о любви любящему тебя человеку, только потому, что в данный момент не может быть физической близости. Чувствуя себя покинутой, забытой любимым, Галина потеряет опору, которая даст ей силу сопротивления в жизни. Она потеряет опору тогда, когда она (опора) именно больше всего нужна. Сделать так – значит убить Галину. Цена новой любви – была бы ценой крови.
Запретить Галине подсознательно мечтать о любви и верности это то же, что запретить голодному, хотя бы даже и во сне, думать о хлебе.
Ясно? Ясно. Отсюда выводы: не мудрствуй, не лукавь, не обманывай себя и других.

Люби, покуда любится,
Терпи (все, что происходит) покуда терпится,
Прощай, пока прощается,
И – Бог тебе судья.

Если любовь есть, то люби; если терпится – то терпи и да поможет тебе Бог вытерпеть до конца, не ради какой-нибудь логической, моральной или религиозной выкладки, а ради того чувства, которое делает терпение не только орудием к счастью, но и самим счастьем.

Любящий человек не должен замечать своего терпения. Наоборот, терпение приносило бы ему большее удовлетворение, чем связь с другими женщинами.
Значит, если человек замечает тяжесть своего терпения – то он не любит??
Рассмотрим этот вопрос завтра, вернее, сегодня, но в 10 ч. вечера (сейчас 1 час ночи).

30.12.50.
В ожидании звонка из группы освобождения решил заняться дневником.
Правильна ли мысль, что любящий человек в разлуке с любимой не ощущает тяжести воздержания от связи с другими женщинами. Если человек замечает в себе влечение и если он усилием воли побарывает это влечение, то это значит, что любовь в его сердце уже умерла, она осталась только в голове, человек усилием воли пытается сохранить поведение, соответствующее любящему человеку.
Нет. Эта мысль не верна.
Если голодный усилием воли преодолевает в себе желание съесть последний кусок хлеба и отдает его ребенку, то это не значит, что он не чувствует муки голода. Это значит только то, что из двух мук он выбирает наименьшую, т.е. чувство голода он предпочитает виду голодного ребенка.

Если любящий человек усилием воли преодолевает влечение к другим женщинам, к женщине вообще, то это означает, что он тоже из двух неприятных ощущений выбирает наименьшее. Но это ощущение все же существует, он его преодолевает активно, быть может, даже с большим напряжением.

31 декабря 1950 г. 11 часов вечера. Норильск. 16 л/о. Терапевтический кабинет амбулатории.
Через час, в 12ч. ночи, начнется новый 1951 год, новое пятидесятилетие, начнется вторая половина ХХ века.
Во-первых –некоторые общественные итоги.
Пятьдесят лет тому назад. Российская империя 1900 года. Что это было? И когда это было?
Это было за три года до открытия мощей Серафима Саровского («Что это такое?» - спросят мои племянницы), за 4 года до Японской войны, За 5 лет до Гапона, до Кровавого воскресенья, за 5 лет до восстания на броненосце «Потемкин»2, за 14 лет до германской войны, за 17 лет до октября.
В то время народ верил в Бога, в царя, в то время еще не было песни «Гибель Варяга», не было марша «На сопках Манчжурии», не было « Интернационала», это было почти за 20 лет до того, как народ стал петь « Яблочко ». В то время не было слов «большевик», «Ленин», «Колхоз»», «Совет»», «трактор», да и не было , конечно, самого трактора, так же как во всем мире не было ни одного автомобиля, ни одного автобуса, троллейбуса, аэроплана, ни одного танка. Не было слова «атомная бомба», «водородная бомба». В сельском хозяйстве еще не было Мичурина, не было Лысенко . Зато был «Отец Иоанн Кронштадский»», был Распутин, были Романовы, были
__________________
Гудит гудок. 12 часов ночи. Здравствуй, 1950 год! Здравствуй, вторая половина ХХ века!
__________________
«императорские университеты» (императорские, вероятно, потому, что их было мало) и не императорские монастыри, просто монастыри (Их было много).
Это было еще до Порт-Артура, до Мукдена, до еврейских погромов, до процесса в Киеве, за 6 лет до массовых крестьянских погромов помещичьих имений, за 8 лет до Столыпина , до столыпинского «крепкого мужика». Не было еще газеты «Правда», не было герба «Серп и молот», на бумагах стояла печать с двуглавым орлом, большме двухголовые чугунные орлы высились на московских башнях, не было Ленинграда, не было Сталинграда. На месте Сталинграда стоял Царицын, на месте города Сталин в Донбассе – пыльная Юзовка. Даже Петрограда тогда еще не было. Был пышный и тощий Санкт-Петербург – город Святого Петра. Кроме святого Петра было много еще других святых в честь которых если не города стояли, то… святые монастыри. В монастырях хранились «святые мощи». Еще больше было «святых храмов божиих», несчетное число часовен, монастырских подворий, «странноприимных заведений», и очень мало школ и совсем мало учителей. В то время не было слов «семилетка», «девятилетка», «десятилетка», «техникум», ВУЗ, обязательное обучение, «ликвидация неграмотности», но были слова «церковно-приходская школа», «школа грамоты», «…», «духовное училище», «епархиальное училище», «семинария». Еще были слова (и не только слова, а живые люди, которые значились под этими словами): «жандарм, жандармское управление, староста, стражник, урядник, исправник, отец-благочинный, протопоп, протоиерей, протодьякон, дьякон, иподьякон, псаломщик, дьячок, епископ, архиепископ, митрополит, святейший синод. Была еще «Дикая дивизия», были «Казацкие войска», верой и правдой служившие царю. Были многочисленные дворянское и купеческое сословия, которые ограждались царем. Было многочисленное монашеское звание, денно и нощно молившееся за царя, называвшее его «помазанником божьим». Монахи принимали даже «на вечное поминовение», конечно, за соответствующее приношение. В монастырях были свои генералы, свой средний и младший командный состав. Назывались они «иноки» и «инокини», монахи и монахини, схимники и схимницы, игумены и игуменьи,

И, наконец, архимандриты. В школах были «законоучители» и был «закон божий», перед началом занятий 1 сентября служился молебен, перед уроком читали молитвы, после урока пели «Достойно есть» (Что это такое?- спросит современный школьник). Тогда не было ни пионеров, ни октябрят, не было пионервожатых, не было ни комсомольских ячеек, ни комсомольцев, не было странных газет, не было слов «ударник», «стахановец», «социалистическое соревнование». Без этих слов немыслим теперь день нашей жизни. Но зато были слова «конкуренция»», «состояние»», «наследство», «капитал», «доход», «заведение», «вексель», «банкротство», «рента», «разорение».

Тогда не было Днепростроя! При засухе тогда ходили с иконами по полям, кропили засыхающие почвы освященной водой и под жгучим небом молились: «Даждь дождь земле жаждущей, Спасе». Если Спас не спасет, тогда, чтобы утолить свою печаль, обращались к Божией Матери, молили ее взять всех страждущих под свой покров. Безысходной народной нуждой, тоской и отчаянием дышит от всех церковных напевов и молитв. «Заступница усердия, всех нас заступи иже в напастях, скорби и болезнях обремененных грехами многими предстояше и моляшеся к тебе умиленною душою м сокрушенным сердцем» и т.д.

Страна тоски, страна отчаяния, страна безысходной нужды, страна величайших противоречий. Тогда еще разбирался вопрос – пойдет или не пойдет Россия по капиталистическому пути развития, будет или не будет она иметь собственный рабочий класс. Но противоречия, которые раздирали Россию 50 лет тому назад, эти противоречия уже были в своем итоге чреваты революцией. Россия уже тогда была беременна революцией, она вынашивала революцию. Революции не смогли задержать ни мощи Серафима Саровского, ни еврейские погромы, ни казацкие войска, ни дикая дивизия. Ни грязный и гадкий Распутин. В муках и противоречиях, в борьбе и постоянном смешении выкристаллизовывались полярные силы русского общества. Еще гудел Иван-великий в Москве, еще везде пели «»Спаси господи, люди твоя….победы государь-императору даруй»…, еще говели по постам, по праздникам пили, на Масленницу ходили стенкой драться на кулаки, на пасху – святили куличи, но уже тогда, за этой внешней картиной старой России видящий взгляд не мог не заметить другой картины, как сбирался с силами русский народ и как учился он быть гражданином. Я завидую тем людям, которые первые услышали, как в поле растет трава, как в сердцах людей росла злоба. Я завидую тем людям. Которые слышали, как пели в первый раз «Вихри враждебные веют над нами»»», как пели первый раз «Интернационал», которые видели сами Ленина, которые сами были на баррикадах. Многие хотели быть на баррикадах, но не все знали туда дорогу (Конст.Федин). Сне кажется, что я. Живя в то время, не спрашивал бы дороги на баррикады. Я был бы там борцом и судьба баррикады была бы моей родной судьбой. Я не боролся бы под чуждым знаменем, как Рудин. Я не был бы лишним человеком, не был бы «рыцарем на час»». Я был бы … профессионалом-революционером. Это – основное.

Возьмем еще 50 лет назад – 1850 год. Что тогда было? Крепостное право. Еще не было севастопольской обороны, еще не было «хождения в народ», еще не вышел первый номер герценовского «Колокола» (1857), еще не был написан роман «Отцы и дети» (1862), это было за 20 лет, как родился Ленин (1870), тогда еще не знали имени «Вера Засулич». Это тогда Чаадаев написал: «Прошедшее России пусто. Настоящее невыносимо. Это грозный урок, данный народам – до чего унижения и рабство могут довести».

Еще один шаг назад: 1800 г. Это было за 12 лет до похода Наполеона в Россию, за 25 лет до декабристов. Еще не было Лермонтова (родился в 1814г), а Пушкин в те дни еще не учился в стенах лицея. Не было Кольцова, Никитина, Нкрасова, Тургенева, Достоевского, Толстого, не было всей той русской литературы, всего того, что мы понимаем теперь под этим словом. Не было железных дорог, пароходов, не было ни одного парового двигателя, ни одного нарезного артиллерийского орудия, не было ни асептики, ни антисептики, какая была тогда хирургия? Какая разительная перемена за 100 лет, перемена везде и во всем, но прежде всего и больше всего в России.

Что будет в 2000 году?

Вырастут из семян, поднимутся над землей и зашумят над головами детей леса, которые сажают теперь. В тени деревьев будут бегать дети тех детей, отцы которых еще не родились теперь, когда бросают семена в землю. Это будут другие люди. (Человек, который вырастил дерево, не может не быть другим человеком). Это будут – великие патриоты, (ибо человек, вырастивший в течение своей жизни хотя бы одно дерево, не может не быть великим патриотом). В маленьком факте (сажании дерева) – большие далеко идущие воспитательные и преобразовательные последствия. Вместе с лесами вырастут новые люди. Деревья будут расти, вместе с ними будут меняться люди, и не отдельные люди, а целые поколения людей. В то время будет жить и работать уже не первое и второе, а уже 5-е поколение советского человека, великого преобразователя природы.

Реки изменят свое течение, земля изменит свой климат, моря изменят свое ложе, посреди гор пройдут воды, посреди пустыни забьют фонтаны.

Труд человека сказочно облегчится, вернее, сказочно увеличится производительность человеческого труда.

В то время на всей земле не будет ни одного сифилитика, ни одного трипперного, ни одного прокаженного. Совсем исчезнет сыпной тиф, потому что исчезнет и вошь. Исчезнет туберкулез, дизентерия, рахит. Врачи только по книгам будут знать: «брюшной тиф». «дизентерия», «корь», «скарлатина», «чума», «холера», «оспа».

Удлинится человеческая жизнь.
Изменится человеческая психика.
Человеческая психика изменится даже еще больше, чем условия существования человека.

Это будут люди цельные, открытые, без фальши, без лжи. Это будут люди великой любви и великой ненависти.

2000 г.г. – это будут годы межпланетных путешествий.
2000 г.г. – это будут годы полной свободы человека от религии.
2000 г.г. - это будут годы полной свободы человека от национальной вражды.
Исчезнет семья – как производственная ячейка. Но окрепнет семья, как союз для любви и во имя любви.
Сохранится ли ревность?
Будут ли самоубийцы в 2000 г.?

Сохранятся ли тюрьмы (нет!)

Три мои желания в день Нового года.
Что я хочу?
Я хочу:
Чтобы случайности и неудачи индивидуальной жизни не мзвратили у меня чувства перспективы, чувства связи с народом, не отрешили мою судьбу от судьбы народа.

С КЕМ ТЫ?

Я с теми, кто вышел строить и месть
В сплошной лихорадке буден.
Отечество славлю, которое есть,
Но трижды – которое будет.

(Маяковский).

Я – работник и буду всегда вместе с работниками.

Я хочу. Чтобы я по психике всегда, везде и до конца оставался профессионалом-революционером (в науке, в жизни, в быту). Все – для народа, во имя народа, через посредство народа и путем народа, исходя только из народа. Человек вне народа – бессмыслица. Счастье человека невозможно без счастья народа. Счастье человека – благо народа. Между счастьем человека и счастьем народа лежит не противоречие, а полное единство.

Я хочу прожить большую длинную жизнь. Я хочу дожить до 2000 года. Я хочу, чтобы каждая минута этой жизни была целеустремленна, насыщена содержанием. Борьбой для будущего и во имя будущего.

Что я еще хочу???

Я хочу в помещении новочеркасской тюрьмы увидеть исследовательский институт (например, институт целлюлярного и тканевого анабиоза, экспериментальный институт возрастной физиологии, Центральный институт возрастного анабиоза и т.д.).

Я хочу увидеть на скамье подсудимых того человека, который сознательно извращал, изменял и просто придумывап «факты», когда выступал свидетелем на моем процессе. Он не смотрел мне в глаза при очной ставке.
Тогда он тоже опустит глаза от стыда и страха перед народом. То была не просто клевета. То было воинское преступление, за которое он должен был быть осужден. Я очень доволен, что на папках с показаниями свидетелей и прочими материалами следствия стоит надпись «хранить вечно». Пусть хранится вечно. Мое дело – мое оправдание. О деле доктора Знаменского еще услышит народ, оно будет иметь воспитательное значение.
ИТАК: Планировать жизнь на 50 лет. Жизнь напряженную, бурную, целеустремленную, жизнь врача-человека, врача-патриота, врача-работника (у народа, для и во имя народа), врача-преобразователя природы.
22.01.1951 г. 2 часа ночи.

16.40. терапевтическое отделение.

То, что я писал сегодня ночью – это общая декларация, символ веры, но это еще не конкретный план на человеческую жизнь. Жизнь человека разменивается на годы, месяцы, дни, часы. При разрешении вопроса как жить не вообще, а конкретно –сегодня, сейчас, сию минуту и что конкретно делать завтра, - я встречаю гораздо больше трудно разрешаемых противоречий, чем думалось бы, глядя со стороны.

Трудности первого порядка связаны с некоторыми несчастливыми случайностями индивидуальной жизни (лагерник, 58-я статья).

Трудности второго порядка связаны с некоторыми особенностями характера. Я психически слишком молод. Я как юноша, только выходящий в жизнь, хотел бы все сам испытать, все сам исследовать. Я люблю, например, химию. Я готов был бы отдать всю жизнь на изучение проблем биохимии, физической химии, атомной физики. Если бы на пути к разрешению какой-либо проблемы стояла смерть, то я не устрашился бы и смерти. Но… после смерти я хотел бы воскреснуть для того, чтобы работать в области… ну хотя бы возрастной физиологии. На этот вопрос мне тоже не жалко жизни.

Я хотел бы еще отдать жизнь на разрешение проблемы тканевого анабиоза…

Я с большей готовностью отдал бы жизнь на то, чтобы хирургию из искусства больше бы сделать наукой.

Но мне нравится и просто лечить. Я нахожу удовлетворение и глубокое счастье, когда чем-либо помогу у постели больного. Быть простым врачом – я считаю это тоже счастьем. Я не хочу уходить от постели больного. На терапию мне не жалко своей жизни.

И так во всем. Я не могу себя ограничить. На каждое дело я отдаю всего себя, все свои силы. Но мне досадно, что осталась еще астрономия, генетика, селекция, история, философия, литература, драматургия, м целый ряд других отраслей человеческого знания, которым я тоже хотел бы отдать по одной своей жизни.

В институте когда-то мне никогда не хватало установленного времени для подготовки к сдаче сессии, потому что я гораздо шире прорабатывал материалы. Каждый предмет меня глубоко заинтересовывал. Вкусив начатки и от плодов познания, я не имел силы воли остановить себя и продолжал не вкушать, а просто пожирать материал. Дело всегда кончалось тем, что историческая необходимость в виде декана факультета вмешивалась и меня отрывали от книг, под угрозой отчисления из института. Я вынужден был с сожалением бросать предмет, в котором начинал уже кое-что понимать и шел сдавать. Я сдавал, получал «отлично», но мне жалко было «сданного» предмета, я с ним уже сроднился.

В жизни вся беда в том, что мне мало одной человеческой жизни – я очень жадный на жизнь и на все, что есть в жизни. Я хотел бы все узнать, все сделать. Я за все расплачиваюсь жизнью, я провожу строгий режим экономии, я не сделал и вероятно не сделаю очень много простых вещей, которые положено сделать всякому смертному и все же мне не хватает жизни.
(Далее 8 строк стихотворения Гейне «Jetrt wohin?»)

2/1.1951г. 10 ч. вечера. Терапевтический кабинет 16 л/о.
3/1.1951. Продолжаю сидеть. Как будто бы обещали (начальнику спецчасти) сегодня подобрать документы на всех освобождающихся.
(Далее еще одно стихотворение Гейне).

Самое антирелигиозное стихотворение из всех известных мне антирелигиозных стихотворений, самое материалистическое из всех материалистических, самое револючионное по идее из многих и многих революционных.
(Далее – страница пропущена, и на следующем листе вверху – одна надпись).

НА СВОБОДЕ.

(Затем пропущен еще лист).

4/У.1953г.
… Мой дневник пустует. С момента освобождения прошло два года и 5 месяцев и за это время ни одной записи. В чем дело? Или «на свободе» жизнь стала менее содержательной, или я стал меньше думать, меньше контролировать себя, или все дело в том, что исчезло одиночество, и вместе с ним исчезли главные предпосылки к ведению дневника? А быть может, человек запутался, он боится дневника, потому что взять дневник – это значит признать свое поражение, признать свою слабость, непостоянство, предательство всего, что было лучшего; признать большую отрицательную разность между тем, что было, и тем, что есть , что осталось в человеке.

Не буду философствовать и пытаться ответить на вопрос «почему». Лучше отвечу: что же собственно произошло? Какие итоги этих двух лет??

Итог 1-й. Я меньше стал уважать самого себя, вернее, я совсем перестал уважать самого себя. Я не могу примириться с самим собой, и ничто не сможет примирить меня с собой. Меня не примирит, не успокоит даже прощение, потому что я сам не могу дать себе прощения.

До конца жизни у меня останется горький след от этих двух лет. Искупить их невозможно.
(Далее пропущены три листа. Видимо, запись, приведенная ниже. Была по времени сделана раньше предыдущей).

1.1.1952. Дежурю с 12 ночи по 9 ч. утра (с 1/1 по 2/1. 52)
… Еще не исполнился полностью год, как я освободился из лагеря и только несколько дней тому назад исполнился год, как я проводил Г. Две даты. Итоги за год – грустные. Я недоволен собой. Недоволен за то, что оказался рабом страсти, влечения. Не хозяин слову. Не хозяин делам.

… Еще ботинок не истоптал, в которых шел провожать… (почти из Гамлета!) , а уже с другой.

Она, конечно, не виновата (но она ведь знала).

Как поступить?

Я не хочу и не могу обидеть Г.
Но чем виновата З.? ? Она ведь тоже несчастна, одинока. Запутался (нрзб). Я перестал уважать себя. Что сделать???

znamensk@sci.ccny.cuny.edu

См. также: